В середине 80-х на хоккее в лужниковских кулуарах знаменитый врач легендарного ЦСКА Игорь Силин, спеша в раздевалку, на ходу представил коллегу: «Доктор Сельцовский – оперировал Валерия Харламова».
Мне – начинающему журналисту – надо было, как писал поэт Александр Аронов, посвятивший жизнь «МК»: «Остановиться, оглянуться…» Но я тоже торопился по каким-то, как казалось, неотложным делам, упуская в репортерской суете – главное…
И не то чтобы я сейчас пытаюсь наверстать упущенное, воспользовавшись юбилейной датой Андрея Сельцовского. Просто, в отличие от себя тогдашнего, делавшего первые шаги в профессии, сегодня, кажется, осознаю истинный масштаб личности профессора Сельцовского. Потому, десятилетия спустя, и напросился к нему на интервью.
С женой Наташей.
– Андрей Петрович, кажется, ваша судьба предопределилась еще при рождении…
– В какой-то степени… Я родился в медицинской семье, в раннем детстве появилось осознание: родители – врачи. Папа руководил кафедрой хирургии, мама работала рентгенологом в одной из самых знаменитых московских больниц – 1-й Градской. Началась война – отец ушел на фронт, нас с мамой отправили в эвакуацию – за Урал.
– Урал – не Ташкент… Как выжили?
– Поселили нас в избе, помню, с деревянными полами. Хозяин – лесник – в почтенном возрасте, поэтому не воевал. Не помню, как они нас подкармливали, но понимаю: мы с мамой не умерли с голоду благодаря его семье. Вернулись в Москву в конце войны, после победы возвратился папа…
Недавно смотрел телепередачу про новороссийский десант – морскую пехоту под командованием Цезаря Куникова. Отец служил в медсанбате, который был выброшен на плацдарм вместе с десантом. Попал в страшную мясорубку – они вели кровопролитные бои, но боевую задачу ценой многих людских жизней выполнили. Смертельно раненому майору Куникову присвоили звание Героя Советского Союза.
Кто будет в Новороссийске, пусть подъедет в порт и посмотрит на простреленный железнодорожный вагон, весь в кружевах от осколков и пуль, все насквозь пробито. Там и памятная стела Куникову, который сам вел на штурм морских пехотинцев, – среди них сражался и мой папа, к счастью, уцелевший.
После войны мы оказались в доме: половина здания стоит на Садовом кольце, а вторая – на Арбате. Жили в коммунальной квартире: в двух комнатах – я с родителями, по соседству – кремлевский доктор Егоров.
– Вы говорите о профессоре Егорове, с которого началось трагическое сталинское «дело врачей»?
– Петр Иванович был лечащим врачом Сталина. Его с коллегами не просто арестовали, а инквизиторски пытали, выбивая нужные показания. «Разоблачение врачей-убийц» – одна из самых позорных и отвратительных страниц сталинской эпохи. После смерти «вождя» всех оправдали, реабилитировали, некоторых – посмертно…
– За вашей спиной – знаменитая Санкт-Петербургская военно-медицинская академия, действующая по указу Павла I с 1798 года.
– Это медицинская фундаментальная школа, исчисляемая столетиями – аналогов не существует. И мне посчастливилось пройти всю систему подготовки врачей в разные рода войск. Попал в вертолетную часть.
– И щеголяли в кожаной куртке, в модной пилотке…
– Нет, вертолетная часть – это вертолеты, а я в белом халате обеспечивал здоровье летного состава. Оттуда перевели в Московский гарнизонный госпиталь, где работал травматологом. Специальность медицинскую выбрал из-за привязанности к спорту: серьезно занимался борьбой, тренировался у выдающегося советского тренера Георгия Звягинцева, который тоже приложил руку, чтобы я стал хирургом. В те времена врачей в командах было мало – я практиковался на партнерах по команде. Карьера военврача представлялась перспективной, хотя карьеристом я в прямом смысле слова никогда не был. И тут, как бы помягче выразиться, «подвернулась» командировка в Эфиопию, где шла гражданская война.
– Вызвались добровольцем?
– Родина приказала: «Поедешь!» – я ответил по-военному: «Есть!», поскольку был человеком в погонах. Не спрашивайте, какого черта мы влезли в эту войну, – я не политолог. Не наш мир – не наша война. Мы мотались туда-сюда по Эфиопии, эвакуировали раненых, оперировали: на всю страну у них было пять хирургов…
Меня привезли в провинцию Харрара, с аэродрома сразу – в операционную. Вдруг раздается дикий скрежет и вой – я с перепугу чуть под стол не залез. Оказалось, поставили «катюши» рядом с забором госпиталя. На всю жизнь запомнил: когда «катюши» стреляют залпом – рядом лучше не стоять.
С родителями.
– Потери были большие?
– В основном потери были у кубинцев и местных военные. Кубинцы нам очень помогали. Вернешься после операций – всегда нальют тарелку горячего супа, вспоминаю их с благодарностью.
– У моего коллеги Виктора Гусева, замечательного телекомментатора, как и у вас, есть награды за боевые действия в Эфиопии…
– Виктор – смелый человек, к тому же очень позитивный, работал военным переводчиком в регулярных войсках. Они все время на переднем краю дислоцировались, так что Витя хватил на войне свой фунт лиха, да и всем доставалось.
Я там провел почти четыре года. Тяжелейшая обстановка: желтуха на каждом углу, базировались в километре от госпиталя прокаженных. Идешь по улице – тебе навстречу люди с проказой в последней стадии, к тому же еще и агрессивные…
Но случались вещи, которые теперь вспоминаются с юмором. Как-то менялись летные экипажи, пилоты устроили «отвальную». Смотрю, за столом обезьяна – стала ласкаться, как ребенок. Летчики говорят: «Петрович, возьми к себе, а то пропадет». Я растрогался, забрал обезьяну в бунгало, на следующий день возвращаюсь с работы – в доме все вверх тормашками, холодильник нараспашку, запасы спиртного уничтожены… Обезьяна мертвецки пьяная спит на диване. Оказалось – алкоголичка! Потом выяснилось: хитрые «летуны» не знали, как ее сбагрить, и воспользовались моей неопытностью. Еще обезьяна схватила однажды пистолет и стала носиться по комнате…
– Могла и на курок нажать…
– Тогда было не до смеха. С большим трудом удалось передарить эту пьющую обезьяну экипажу, который только прилетел.
– Как вернулись в мирную жизнь?
– В Эфиопии война для меня не закончилась: потом был Афганистан. Правда, располагался наш госпиталь на советской территории, в райкоме партии. Там такое местечко было – называлось «старая застава», прямо на границе. Десять минут лета «за речку» – привез раненых и обратно.
– После демобилизации сразу нашли себя на гражданке?
– В Главном медуправлении Моссовета меня отфутболили – пошел в 54-ю больницу на должность «дежуранта»: ниже ступени у врачей нет – дежурный врач, который работает сутки через трое. А куда деваться – семья хотела кушать… И параллельно подрабатывал в такси…
– Андрей Петрович, вы – и за «баранкой» такси?!
– А что вас удивляет? Для меня такая подработка была подарком судьбы. Я жил в доме на Госпитальном Валу, большинство соседей – таксисты. Питались мы в столовке, прозванной «под шарами» и располагавшейся в бывшей церкви. Там был наш район – таксомоторный парк, больница, дом рядом…
Таксисты «шпилили» в карты – игра называлась «три листика». Иной раз они за картами засиживались до рассвета. Мне говорили: «Хочешь поработай – вот ключи, езжай, а мы поиграем». Был другой мир, другая психология – протянутая рука не отталкивалась. И мне подработка за рулем служила существенным подспорьем. Ничему выдающемуся меня такси не научило, но до сих пор помню, сколько в парке стоило помыть машину, – рупь. Одним словом, про «чаевые» знаю не понаслышке…
– Но и пациенты, наверное, как и пассажиры, попадались благодарные?
– Самый большой подарок – чекушка водки за осмотр.
– Когда погас «зеленый огонек»?
– Стал главврачом 81-й больницы, отработав заместителем в 29-й. Такси осталось в прошлом.
– Как вы, человек с борцовским прошлым, оказались в мире хоккея?
– Жизнь свела с выдающимся спортивным врачом Олегом Марковичем Белаковским. Если у ребят что-то случалось, он говорил: «Андрей, помоги». Он мне симпатизировал, приглашал с собой на стадион. Однажды на футбольном «Динамо» подходит Всеволод Бобров, с которым они выросли вместе в Сестрорецке, и спрашивает Белаковского: «Олег, ты не расскажешь – во что это они играют?!» Почему-то фраза Боброва врезалась в память.
Олег Маркович познакомил меня с врачом хоккейного ЦСКА Игорем Силиным – знакомство переросло в дружбу.
Легенда советского хоккея Валерий Харламов после операции со своим хирургом — выдающимся врачом Андреем Сельцовским (справа)
– Кто был первый хоккеист, которого вы прооперировали?
– Белаковский привез Валерия Харламова после автомобильной аварии. Сначала сутки-двое он провел в 67-й больнице на Хорошевке, где написали: «Использование в сборной Советского Союза нецелесообразно». Олег Маркович доставил Валерия к нам в главный госпиталь, сказал: «Это твой!»
– Спрошу пафосно: ощущали ответственность перед страной, которая на Харламова молилась?
– Я знал, что оперирую хоккеиста сборной. Сколько мне было – лет тридцать пять… Чего я там понимал-то? Несколько хирургов участвовали в операции: Паша Брюсов, руководивший хирургической службой, по-моему, Минобороны, восстанавливал согнутую грудину, а я – голеностоп. Харламов уперся в педаль от удара, сустав разбился. Сделали по уму – как надо.
– В известном художественном фильме «Легенда №17» роль хирурга исполняет талантливая актриса Нина Усатова. Не огорчились, что вас играет женщина?
– Это выбор режиссера. Важно, что фильм удачный получился.
– Немногие хирурги могут похвастаться, что послужили прототипом героя для кино…
– Я не тщеславен, но не стану кокетничать: было приятно. Все-таки Харламов после операции не просто вышел на лед – великолепно играл и в ЦСКА, и в сборной.
У нас возникли товарищеские отношения. Однажды приезжаю поздним вечером в госпиталь посмотреть больного – на проходной с придыханием говорят: там на диване Валерий Харламов спит, он билеты на хоккей привез.
– Трогательно…
– В какой-то игре, по-моему, с чехами, забил решающий гол, не поленился – забрал шайбу и подарил мне.
– Как вы узнали о его гибели в аварии?
– После аварии выживают, а он попал в автокатастрофу. Я вернулся из командировки – мне говорят: «Валерку привезли!» Я оторопел: «Как?!» Пошел в морг, попрощался. До сих пор слезы наворачиваются…
– Знаю, вы оперировали великих хоккеистов – Вячеслава Фетисова, Сергея Макарова, Сергея Бабинова…
– Еще Валерия Зелепукина, Олега Браташа… Вратарю «Крылышек» Браташу я за день прооперировал оба колена. Личный рекорд… Там большой список.
– Представляю вашу коллекцию клюшек с автографами – любой аукционнный дом бы позавидовал.
– Умыкнули, пропала коллекция. Но главное – отношения с ребятами сохранились. Помню, один из хоккеистов (не буду называть фамилию – в сборной играл) сильно напился после операции. Я осатанел: «Я тебя убью!» – «Андрей Петрович, друзья приехали проведать…» – лыка не вяжет. Ору: «Охренел, что ли?!» – сейчас со смехом вспоминаем…
В операционной. Слева – Андрей Сельцовский.
Ценю, что у ребят сохранилось чувство признательности к оперировавшему хирургу. Как и я бережно храню отношения с выдающимся спортивным доктором Сергеем Павловичем Мироновым, которому могу позвонить в любую минуту.
– Откройте мне секрет: в 2002 году вы – руководитель Департамента здравоохранения Москвы в ранге министра – и появляетесь на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити у бортика нашей хоккейной сборной в блейзере с государственным гербом и медицинским саквояжем вместе с Игорем Силиным…
– Пригласил поработать на Олимпиаде Вячеслав Фетисов, возглавлявший национальную команду.
– Лужков как вас отпустил?
– Юрий Михайлович без спорта жизнь не представлял. Спокойно сказал: «Поезжай». В Солт-Лейк-Сити была команда мечты, без «туристов» в коллективе, бились с первой секунды до последней. Леша Жамнов вышел со сломанным ребром, играл через адскую боль – «блокада» не помогла. Влетает в раздевалку, сбрасывает шлем, кричит: «Идите вы… со своим хоккеем!» Перерыв заканчивается – он все надевает: «Нет, надо до конца допеть…»
Американцы нахамили – судья сделал вид, что не заметил. Дарюс Каспарайтис кивает Володе Малахову: «Пойдем поучим!» Вышли и наваляли по полной программе – судья промолчал. Гладиаторы – «красная машина»! Немного не повезло в полуфинале…
Жили, помню, в жутких условиях, как в тюрьме. Поселились с доктором Игорем Силиным в одной комнате, я мог спать, а он – только стоять: вот вам и хваленая Америка! Пять наших олимпийских чемпионов запихнули в каморку папы Карло…
В три часа ночи приехали из WADA проверять на допинг, а у нас – игра с утра. Послали с Игорем с разрешения руководства всех по известному адресу – они ретировались, никаких санкций к команде не последовало. Потом, правда, в Олимпийскую деревню не пустили – я бросил аккредитацию и ушел. Быстро меня разыскали, извинились и привезли обратно в деревню.
– Андрей Петрович, юбилей вы встречаете в должности одного из руководителей Онкологического института имени Герцена. Мне немножко непонятно…
– Где я и где онкология?.. Был период: я работал в онкоцентре главного военного госпиталя. Года два, кажется… К сожалению, распространены костные виды онкологии – я ими занимался.
– Мы не поговорили о главном – о семье.
– Любимая жена – Наташа, взрослые сыновья – Петр и Денис, крепко стоящие на ногах, внуки и внучки – моя услада. Кстати, внучка Катя без всякой протекции выбрала профессию врача – значит, медицинская династия, которая началась с моих родителей, продолжается…
Лечить людей, спасать людей – что может быть важнее в этом мире? Вот такая у меня, извините, простая философия жизни. И переучиваться поздно, да и не хочется…
Не оставляет мысль: судьба Сельцовского могла бы послужить не фрагментом – готовым сценарием для кино. Только хотелось бы, чтобы Андрея Петровича все-таки сыграл мужчина.
Понравилась статья? Поделись с друзьями в соц.сетях:
